(О МУЗЫКЕ)
«После катавасии под названием «перестройка» в популярной музыке все вернулось на круги своя. Свирепствует... цензура. Да-да, не удивляйтесь. Никакой связи с законом о нравственности. Это цензура «денежного мешка». Спросите у моих коллег, вам скажут: не могу сделать то и так, как хочу. Кто платит, тот и заказывает музыку. Тот, у кого толстый кошелек, что-нибудь понимает в искусстве или руководствуется хорошим вкусом? Это сословие абсолютно невежественно и выросло из всего советского.
Тем не менее качество наших музыкантов выросло. Люди научились делать все более профессионально технически. Но минимальное знакомство с мировой культурой до сих пор считается не обязательным, даже... вредным. Пошлость, выливающаяся на людей по радио и телевидению, превосходит даже то, что было в советские времена. А люди слушают, их это затягивает, и процесс становится замкнутым. Я и мои соратники опять попали в положение отщепенцев, что нас несказанно радует».
(ГДЕ МОГ БЫ ЖИТЬ ПОСТОЯННО)
«Я был влюблен в Лондон и... освободился от него. Не разочаровался, а другое... Удивительная вещь: я понял, что мои «страсти по Англии» - иллюзия, что человек всю свою жизнь придумывает себе Эльдорадо, Рио-де-Жанейро. Строил химеры о «земле обетованной». Вместо того чтобы жить в Ижевске и мечтать о Париже, надо ехать и жить в Париже, пока не убедишься, что Париж - это такое же место, как и другие. Ижевск или Витебск даже ближе и родней (Шагал всю жизнь писал Витебск).
...Теперь мы с моей семьей стали гражданами мира. Он перестал делиться на клетки - в Америке, Англии, Индии, - мне везде удобно, но нет времени застревать. У нас очень большая страна, много городов, где нас ждут, хотят видеть, говорить, а не только слушать диски. Мне легче жить в России: работать, отдыхать, уезжать и приезжать. Я не успеваю распаковать чемодан, как снова нужно запаковывать...»
(О СЕБЕ)
«Говорю, не лукавя, что я - человек обыкновенный, не умеющий ни петь, ни сочинять, ни играть. Что-то получилось потому, что у меня трезвая философия. Я почти единственный среди коллег взвешенный человек. Я чту закон о «сообщающихся сосудах» применительно к населяющим земной шар людям. Мне всегда казались противоестественными порядки при советской власти, которые сделали людей пришибленными, искривленными изнутри, да еще и разъединили их с другими. «Аквариум» полюбили, потому что мы находились в гармонии с остальным миром, мы дышали в такт с ним. Мы увлекали слушателей, и они заражались внутренней свободой».
(О СЕМЬЕ И ТВОРЧЕСТВЕ)
«Мне по-настоящему повезло с женой. Но я не могу сказать просто: я - счастлив. Это состояние, когда кончаются всякие эпитеты и начинается... просто нормальная жизнь.
В творчестве счастье было, когда я был невежествен. Как только я узнал что-то, что должен был узнать (в детстве меня ограждали от жизненных реалий), я перестал быть счастлив. Каждая новая песня, запись - это непередаваемые мучения. Я каждый раз не знаю, как сделать то, что хочу. Спустя год выясняется, что это было неплохо. Члены моей группы мне говорят: «Каждую запись ты мучаешься, кроешь нас бездарями, а вокруг кричат «блеск, здорово»... Тебе не надоело мучить нас и себя?!» А мне-то кажется, что раньше было легче легкого. Я несу этот крест».
(НРАВИТСЯ ЛИ «УЗНАВАЕМОСТЬ» ПЕСЕН)
«У меня возникает чудовищное ощущение, что, сделав что-то ожидаемое, я провалился. Если не удивились, а узнали, понятно: я попал в колею эстрадной музыки. Приятно чувствовать себя нужным. Но ответить на любовь я могу только чем-то новым. Я очень не люблю петь старые песни. От повторений мне становится скучно. Поэтому я часто расстаюсь с музыкантами. Мне этого не прощают, называют «эгоманьяком», самодуром, феодалом».
(«Новая газета», 12.02.2001).