(ПОЧЕМУ ПЕРЕЕХАЛ В КАЛИНИНГРАД)
"Потому, что город понравился. Я выбрал Калининград и до сих пор не жалею. Мне просто пора было уезжать из Кемерова — настолько там оброс людьми, связями, привычками… Это не давало заниматься ничем новым. Семь лет я делал там театр. Сначала меня любили, потом привыкли, потом я надоел. <…>Калининград — последний большой военный трофей России. Правда, в моем выборе этот фактор роли не играл. Просто город во всех отношениях пограничный, что всегда интересно, чудесный с точки зрения климата — сейчас тут плюс одиннадцать, приятный с точки зрения копченого угря, прекрасного пива… Яблоки падают во дворе… Я живу в старом немецком доме, построенном еще в двадцатые годы. При этом город абсолютно русский… Помню, как я впервые сюда приехал и пошел на могилу Канта. Ты знаешь, кстати, что Кант умер гражданином России?"
(О СВОЕМ НОВОМ ПРОЕКТЕ)
"Вот фильм и будет. Правда, уже четвертый Гришковец, потому что после моноспектаклей была еще проза — "Рубашка", "Реки", "Планка". А сейчас я написал сценарий, который называется "(Москва)". Москва в скобках. Это монолог провинциального гостя без обратного билета".
(О МОСКВЕ)
"Москва — на фоне прочих мировых столиц — уникальна вот чем: допустим, кто-то из французов едет в Париж. И говорит: я хочу пройтись по Монмартру. Англичанин собирается в Лондон: увидеть Биг-Бен, Гайд-парк, Пиккадилли. Но мало кто из русских едет в Москву для того, чтобы прогуляться по бульварам. Сюда едут не гулять. Поэтому Москва — самый интересный город. И поэтому ее так колбасит".
(О РОССИИ)
"Россия и состоит из бушующей лавы — и коры с огромным запасом прочности. Представь себе сырое яйцо: внутри все жидкое, живое, текучее. Но раздавить его снаружи — яйцо так устроено — почти невозможно. Разбить — запросто. А раздавить в кулаке — никак. Россия и есть такое яйцо. Она неуклонно самовоспроизводится в одних и тех же формах. Она — абсолютная константа, и больше скажу: каждый ее город так же постоянен, бережет и воспроизводит собственные черты, свое личное сочетание величия, убожества, спеси, душевной широты… Россия все вбирает, все осваивает и ни в чем не изменяется — яйцо тоже можно покрасить, но сути его это не изменит. Хоть оно красное, хоть в крапинку".
(ЧТО ДУМАЕТ ПРО УШЕДШИЙ ГОД)
"Год был очень активный и результативный. Я написал книжку рассказов. Выпустил новый альбом "Секунда" с группой "Бигуди". Написал сценарий. Сделал ролики для СТС. Все в абсолютно новых для меня жанрах".
(О СОТРУДНИЧЕСТВЕ С "БИГУДЯМИ")
"С музыкантами я познакомился сам, предложил поработать — они оказались не против. Идея была — шагнуть в клуб. С театром я тогда внутренне боролся. Мне хотелось говорить с другой аудиторией. Я и спектакли показывал в клубах, но все-таки читать монопьесу два часа — не совсем клубный формат. А тексты под музыку, которые мы делаем с "Бигудями"… В последнем альбоме появились даже текучие какие-то, внутренние рифмы. Но это ни в коем случае не рэп. Это именно песня, только в прозе. Сначала я перед концертами говорил: извините, петь не буду, жанр другой… А сейчас у нас 5—6 концертов в месяц. Эта форма прижилась, на нее ходят".
(О СВОЕМ ПОКОЛЕНИИ)
"Я думаю, что мы все-таки не сложились в поколение — нас слишком мало. Мы — из демографической ямы, дети детей войны. Мы застали советскую власть, прожили при ней около двадцати лет. Застали девяностые и пожили в них — но у нас была советская закваска, согласно которой деньги не главное…<…> Мы успели столкнуться с государством, с его всевластием, но не успели сильно обидеться. Поскольку государство было уже дряхлозубое. В силу демографической ямы малочисленность ощущается физически, так что к своим — околосорокалетним — мы довольно бережно относимся. Правда, минус у этой ямы все равно был — в частности всех гребли в армию, в том числе студентов…<…> Когда на нас рухнули девяностые, мы в известном смысле были к этому готовы, готовее, чем, допустим, поколение "Духлесса". "Духлесс" — поколение, родившееся в первой половине семидесятых. Оно быстро поверило, что деньги — это все. И естественно, обманулось. А мы никогда в это не верили… Главная черта сорокалетних и близких к тому — это универсальность. Я, например, интересен всем поколениям, а не только своему. Остропоколенческих черт у меня нет, и у тебя, кстати… Мы находим общий язык с шестидесятниками, семидесятниками, девяностниками — потому что видели два мира и в обоих успели пожить. И понимаем, что разница между ними непринципиальная, что и при советской власти, и при капитализме можно быть человеком. Маленькое поколение, но хорошее".
(О ПРОГНОЗАХ НА БУДУЩЕЕ)
"Даже моя немощная интуиция подсказывает, что каких-то великих потрясений теперь не будет долго. Будет так называемая стабильность или по крайней мере ее прочная видимость. С тем же буйством и кипением внутри, под коркой. Но надо учиться жить и работать без скидок на великие катаклизмы, которыми мы уже привыкли оправдываться. Просто жить по-человечески каждый день. Это и есть самое трудное".
("Собеседник", 25.12.06)