(О ЕГО СЛОВАХ, ЧТО ФОРМАТ АЛЬБОМА СЕБЯ ИЗЖИЛ)

«О, я обожаю кидать дымовые шашки. Меня просто никто не дослушивал до конца! Я говорил: да, альбом как форма изжил себя. Так вот — именно потому что он изжил себя, мы и должны записать альбом. С «Архангельском» вообще, кажется, впервые за всю нашу историю такой случай: было готово больше 18 вещей — и на альбоме из них осталось восемь. Остальные все лежат в студии, очень хорошие вещи — но пластинка получилась вот из этих. Все равно ведь каждый альбом — отпечаток времени, отпечаток какого-то чувства; собственно, произведение искусства. Когда эти песни сложились в цельную картину — мы его и сделали».

(О СИНГЛОВОМ МЫШЛЕНИИ)

«Это такой современный боевой клич — «айпод на шаффл». Сарынь на кичку, айпод на шаффл! (Смеется.) Но на музыку это ни хрена не влияет. Знаете, я отлично помню время, когда все измерялось сорокапятками. Сегодня вышел сингл у «Битлз», завтра у «Стоунз». Все, отлично, через три месяца увидимся снова. По сути, сейчас мы к этому вернулись. И мне это очень нравится».

(КАК ОТБИРАЕТ МУЗЫКУ ДЛЯ ПРОГРАММЫ «АЭРОСТАТ»)

«Так я же отбираю то, что слушаю. Если какое-то имя начинает часто повторяться, если кто-то из приличных людей что-то хорошее про них говорит — от меня не убудет, если я послушаю, правда? Вот как с Airborne Toxic Event было — кто-то что-то сказал, и я как раз попал на очень хорошую песню. Все это результат каких-то случайностей. А вот, допустим, сегодня поутру я пошел в пятый раз слушать группу Fall. Думаю — ну, может, хоть что-то из них выскребу? Нет, не могу. Всю жизнь пытаюсь их полюбить — и ничего не получается. Они мне кажутся похожими на очень плохую рок-клубовскую команду. Абсолютно бездарную, которая держится только за счет того, что они точат, точат, точат одну и ту же штуку. Скучно».

(КАК МЕНЯЕТСЯ МУЗЫКА В НОВЫХ УСЛОВИЯХ)

«Я думаю, глобальных вещей уже не будет, сейчас, к счастью, другое время. Эпоха больших идей была, ушла и вряд ли повторится. Вот были почти что сто лет, когда музыка играла главенствующую роль. Теперь они кончились. Теперь есть все эти замечательные игрушки, есть совершенно новый подход к информации, и он занимает главное место. И да, это правда, что нас постоянно этой информацией заваливает, захлестывает — и, чтобы выжить, нужно уметь в ней лавировать. Количество таланта на всех ведь одно и то же. И когда пять групп талантливых — они очень талантливые. А когда их четыреста пятьдесят тысяч — немножко меньше достается всем».

(О НОСТАЛЬГИИ)

«Вокруг нас достаточно людей с немытыми длинными волосами и плешью, которые профессионально испытывают ностальгию. Пусть и дальше ее испытывают. <…> В мире есть огромное количество пожилых мужчин с брюшком, полуседыми патлами и плешью. Они ездят и в машине слушают «Дип папл». Их миллионы! Естественно, пока это поколение активно, старые группы будут ежесекундно воссоединяться — потому что каждому хочется съесть бутерброд. По мне, так ностальгия — это чувство, свойственное только людям, которые внутри считают себя проигравшими. Юдоль лузеров. О’кей, пусть она существует — но это же страшная болезнь! Человек признается всем, что в жизни у него ничего не получилось. Ну простите: если у человека вчера лучше сегодня — значит, бай-бай».

(О СВОЕМ ОБЩЕНИИ С ПРЕДСТАВИТЕЛЯМИ ВЛАСТИ)

«Если мне человек по какой-то причине интересен, то почему не познакомиться? Вот я приезжаю в какой-то безымянный город — и вдруг во время обеда приходит глава этого города и начинает отчитываться о том, что у него в городе происходит. Почему он это делает?! Не знаю. Мне интересно, я могу потратить полчаса своего времени. Но с какой радости он отчитывается — я не могу себе представить».

(СОВЕТУЕТ ЛИ ЧТО-НИБУДЬ ЧИНОВНИКАМ)

«Нет. На это есть другие люди, которые любят и умеют советовать. Я посоветовать ничего не могу, я могу подставить свое плечо или жилетку. Или вот ко мне приходил, например, некий министр. Я сидел, никого не трогал — вдруг ко мне приходит министр и начинает передо мной в течение часа отчитываться о проделанной работе. Мама, что случилось в мире?! Я с удовольствием его выслушал — но все время думал, что он меня с кем-то путает».

(НЕ ИСПОЛЬЗУЮТ ЛИ ЕГО ЧИНОВНИКИ В СВОИХ РЕПУТАЦИОННЫХ ЦЕЛЯХ)

«Ну как он меня может использовать? Мне кажется, это смешно. Министр! Приходит к какому-то поэту. Представьте: приходит Брежнев к Бродскому и начинает ему рассказывать, что происходит в государстве. Или Ричард Никсон приходит отчитываться Элвису Пресли. Это можно себе представить, только съев килограмм кислоты. Я к тому, что порою у нас в государстве происходят абсолютно сюрреалистические вещи. Ну не может такого быть! А у нас — может. Я каждый день восхищаюсь вот этой невозможностью происходящего, это дает мне новые силы для жизни. Когда такое есть, не нужно даже тратить деньги на изменяющие сознание препараты — достаточно пристально посмотреть вокруг».

(О ВЕЧНОЙ РОССИИ)

«Вечная, абсолютно. Вот жили крестьяне в XIX веке. Ведь кто-то сейчас продолжает жить на том месте, где они жили. И это не новый народ, появившийся неведомо откуда. Это правнуки тех самых крестьян. Да, это тяжелая жизнь. А в XIX веке она была легкая, что ли? Сейчас все-таки получше. Все-таки как-то. Меня успокаивает то, что Россия огромная и с ней со всей ничего не станется. Мне в мире везде хорошо, я могу там быть сколько угодно, но каждый раз, когда я возвращаюсь сюда, я счастлив».

(О МАТЕ В ПЕСНЯХ)

«Я не считаю себя вправе использовать матерную лексику в песнях. Для меня это преступление. Эта строчка — как анекдот — была одноразово точна и смешна; но только один раз. Теперь она изменилась и для меня стала прочнее и точнее. Есть люди, которые по неведению берут на душу тяжкий груз публичной матерщины — и вместе с этим берут на себя последствия этого. А мне это делать противно. В жизни есть значительно более сильные переживания, чем мат со сцены».

(afisha.ru, 21.09.11)