Александр Велединский: «Тешу себя надеждой, что и мое кино может перевернуть жизнь хотя бы нескольких людей»

О ФИЛЬМЕ «В КЕЙПТАУНСКОМ ПОРТУ»

— «В Кейптаунском порту» я писал в 1990-е годы, и это было славное время в моей жизни. Я ложился спать с мыслью о том, что напишу завтра то-то и то-то, просыпался и сразу шел к компьютеру. Это длилось почти год. Вечерами я сидел с друзьями, мы обсуждали материал, они много советовали, помогали, подсказывали... Денег не было ни копейки. Это всё было еще до «Бригады», писалось в стол, со смутной надеждой когда-нибудь поставить.

Потом его начали читать продюсеры. Многим очень нравилось. Но когда заходил вопрос о бюджете, почему-то всем сценарий казался несказанно дорогим. Знаете, какую кличку ему придумали тогда? «Дорогой арт-хаус». Я считаю, что не соответствуют действительности ни первое, ни второе слово. Во-первых, он не дорогой. Некоторые очень заслуженные продюсеры называли совсем запредельные цифры — в $10 млн, например. Если я скажу, за сколько мы его снимаем сегодня, — вы не поверите. При сегодняшних возможностях кино и цифровых технологий всё стало еще дешевле. Во-вторых, никакой это не арт-хаус. Авторское кино — безусловно, но это три жанровые истории, просто сплетенные между собой.

О ПЕРВОИСТОЧНИКЕ СЦЕНАРИЯ

— Совершенно верно, но в реальности всё было немного иначе. Эйзенштейн как-то сказал, что драматург — это «взбесившийся регулировщик», который не предотвращает аварии, а создает. Было так: мой отец в 1945 году на Дальнем Востоке возвращался с самоволки и встретил бывших штрафников, что не сулило ничего хорошего. Штрафники моряков ненавидели — почему-то были уверены, что те совсем не воевали и просто отсиживались в тылу. Преступления свои штрафники кровью смыли, но мозги-то остались прежними. Люди они жестокие, лихие и прохода морякам не давали. Было даже такое негласное указание для моряков: «Увидишь штрафника — или стреляй первым, или беги».

Моему отцу тогда повезло. Он был в гражданском, максимум, оставил тельняшку, и его сразу не вычислили. Попросили закурить, он дал, и когда уже уходил, штрафники начали дергать затворами и стреляли вверх. Так было в жизни. У меня в сценарии случилась настоящая перестрелка, и каждый из трех героев думает, что убил других.

Я бы не хотел раскрывать детали сюжета, но когда мы закончим, все линии, дай бог, сложатся в достойный фильм, будет очевидно, что кино-то вообще не о войне и не о совести, а о тех невидимых связях, которые собирают нас всех в одно целое. О случайностях, которые имеют свою высшую логику. В общем, о судьбе.

ОБ ИСКУССТВЕ, МЕНЯЮЩЕМ СУДЬБУ

— Мир — конечно, нет. Чью-то судьбу — пожалуй, может. У меня самого в жизни было два фильма, которые заставили меня измениться. Это «Неоконченная пьеса для механического пианино» и «Полеты во сне и наяву» — последний часто сравнивают с «Географом» и, наверное, правильно делают. Помните, когда Калягин бегает по реке и кричит: «Мне 35 лет, Пушкину осталось 2 года, Лермонтов — 8 лет как в могиле, а что я сделал, что?!» Или Янковский, 40-летний мужик, зарывается в сено... Мне страшно было на это смотреть. Я понял, что не хочу таким быть. И подался в режиссеры.

Оба фильма нельзя назвать социальными в прямом смысле этого слова — как социальны «Дурак» или «Левиафан», но в моем случае они оказались фильмами прямого действия. И я тешу себя надеждой, что и мое кино может также перевернуть жизнь хотя бы нескольких людей. Деньги нужны всем, это понятно, но если не только ради денег заниматься кино — хочется как-то протранслировать свои чувства. Ведь что такое режиссура? Это способ найти соратников, единоверцев, единомышленников. Людей, которые чувствуют и думают так же, как ты. И раз мои фильмы смотрят, значит, есть зрители, которые со мной на одной волне.

(Николай Корнацкий, «Известия», 21.12.15)